— Юрий Антонович — человек, который был для меня больше, чем наставник. Я бы сказал, что-то близкое к отцу. Всегда знал, что у меня есть опора и защита. Примерно так я всегда ощущал: что он за меня горой, что будет сражаться за меня, что я для него кто-то больший, чем просто какой-то воспитанник. И такое отношение у него было ко всем ребятам. Наверное, в этом и кроется секрет его успеха — имею в виду количество воспитанных им футболистов — в его человеческих, воспитательных качествах, которые позволяли выстраивать такие взаимосвязи. По сути, Юрий Антонович делал не футболистов, а людей. Он работал на этом самом сложном стыке, когда игрок переходит во взрослый футбол. Это очень сложная работа, но у него здорово получалось: каким-то чудесным образом появлялись талантливые ребята, как-то он их находил. Думаю, что в стране другого человека, который бы проделал такую работу, у нас не было и нет. И не знаю, когда еще будет.

До того, как я переехал в Минск, Юрий Антонович даже ни разу не видел, как я играю. Достаточно было одного звонка моего первого тренера в Пинске Александра Николаевича Шевелянчика. У них были дружеские отношения. Тот сказал: "У меня есть хороший парень, его надо взять. Бери". Я примерно представляю, как это было. Мы приехали с мамой на стадион, там тренировалась юношеская сборная, поговорили. Пышник сказал: "Приезжай 1 сентября на учебу". И всё, мы просто поехали осенью устраиваться в училище олимпийского резерва, меня зачислили, сказали: здесь ешь, здесь спи. Повторю: он даже не видел к тому моменту ни разу, как я играю в футбол. Понимал, что слово Шевелянчика для Пышника было выше какого-то обычного общения — если тот говорит, значит, это так.

Хотя я ведь был маловат по возрасту, восьмой класс только закончил. Обычно в РУОР брали ребят постарше — после девятого или десятого. Я был, наверное, самый младший. И он меня часто "бросал" на тренировках работать со старшими ребятами, мне было очень тяжело. Было две группы: 1977-78 и 1979-80 годов рождения. Я-то и для своей группы был мал, но когда не хватало в 1978-м кого-то — он меня туда. У них игры — тоже. Так понемногу адаптировался, уже были более или менее серьезные матчи, вторая лига. 

Юрий Антонович меня очень сильно любил. Я даже стеснялся этого местами. Это сейчас смотришь на такое иначе. Не то чтобы мне это тогда не нравилось или было плохо. Но когда к тебе проявляют отцовскую любовь каждый день, а по отношению к кому-то из ребят этого меньше, чувствуешь, что появляется какая-то зависть. Немножко становится стыдно в контексте коллектива. Но это нормальные вещи, потом понимаешь, что нельзя относиться ко всем одинаково. А  я прямо ощущал любовь во всем: лучшие бутсы — мне, зарплата больше всех — мне. Мне было немного некомфортно, но с другой стороны, я старался тоже отдавать и выжимать из себя полный максимум по отношению к команде и товарищам, чувствовал свою ответственность. Чтоб вы понимали о бутсах: на старом РУОРе был отдельная комнатка, типа тренерской, мы ее называли "каморкой". Туда привозили новую экипировку. И обувь же нужно выбирать, примерять. Помню, как он говорил: "Кутузов, заходи, остальные подождите" — и мне было неловко.  

Был еще эпизод с курткой, в интернате потерял где-то номерок, пока был на учебе, потом смотрю в гардеробе — куртки нет. А на улице мороз. А мы жили на Игнатенко, а тренировались на Филимонова — это через весь город. И Юрий Антонович берет машину, привозит мне куртку своего сына Андрея, он уже взрослый был. Дал мне — я в ней до конца учебы в РУОРе и ходил. Такое вот было отношение.

И таких эпизодов были тысячи, которые отложились в памяти. Я их ценю и берегу. Поэтому каждый раз, когда появлялась возможность поделиться какой-то радостью, я звонил Юрию Антоновичу. У нас были очень близкие отношения. Я с ним делился всем. И переход в БАТЭ случился фактически благодаря ему, потому что он первый, с кем я поговорил, просил совета. Да, и в перерыве матча с "Миланом", когда меня забирали в Италию, первым делом позвонил ему прямо из раздевалки. И жизненные какие-то перипетии с ним можно было обсудить. В хорошем смысле Юрий Антонович заменил мне отца. Отчасти друга, потому что когда ты становишься взрослее, отношения трансформируются. Когда уже был за границей, стало сложнее сохранять постоянную связь, хотя старался как мог. Но все равно: часто не можешь приехать, очень далеко.

Плюс Юрий Антонович потом уже мало работал, происходило много перипетий в интернате, странных для меня. Футбольную группу оттуда убрали. Ему всё это было тяжело переживать, я так представляю. Он создал там настоящую кузницу кадров, которая работала. И не знаю, зачем ее было рушить. И футболисты появлялись, и система эта не была дорогой. У нас не было ничего сверхъестественного. Мы были накормлены, напоены, какой-то костюм могли выдать. Тренировались, старались — в снег и дождь. Были борцовские маты, бассейн… 

Чтоб вы понимали, когда поле заметало зимой, мы бегали в коридорах ускорения, по ступенькам. Бывало, ты летишь на всей скорости, а учитель дверь открывает. Такой тренировочный процесс. На матах подкаты отрабатывали. Ждали, когда освободится баскетбольный зал, чтобы там побегать, потому что он был часто занят. Когда не было возможности быть на поле, использовали всё, что было. Да и поля качественного не было. Посреди его шла тропинка, по которой могли ходить люди. Камни, кочки, падение — можно травму получить. Но ничего, это не мешало любить футбол. И в этих условиях Пышник не просто выжимал максимум. Он прививал эту любовь, страсть, а также и человеческие качества. Ведь сам тренировочный процесс — в нем не было ничего удивительного или секретного. Но именно отношением друг к другу, к коллективу, вообще ко всем, Юрий Антонович многого добивался. Всегда был за игроков перед учителями. Я хорошо учился, но часто просто не было времени и возможности сдать экзамены, приходилось переносить на следующий год. Но потом всё сдавал, поступил в институт — и это тоже благодаря поддержке Юрия Антоновича.

Поэтому, конечно, мне не хочется прощаться. Я никогда не попрощаюсь, наверное. Хочется, чтобы он оставался до сих пор с нами. Я и ощущаю, что он до сих пор рядом. Это чувство, которое стало моей броней и останется ей навсегда...

Фото из инстаграма Виталия Кутузова